ШУНА-БАТЫР

(Авантюрист XVIII ст.)

Набросок статьи, рассчитанной на широкий круг читателей. Впервые опубликовано в «Сочинениях Ч. Ч. Валиханова», изданных под редакцией Н. И. Веселовского (ЗРГО ОЭ, т. XXIX. СПб., 1904). Ссылка на работу В. И. Вербицкого «Народные легенды кузнецких телеутов» (1858 г.) позволяет датировать работу не ранее 1860 г.

Карасакал. Художник Ф. Ислахов

Киргизская степь не только в прошлом столетии, но даже и теперь еще служит убежищем среднеазиатским рефюжье, в прошлом столетии здесь скрывались недовольные и обиженные со всех сторон света: из татарской Сибири, из Кокана, Джунгарии и с низовьев Волги; кроме множества дезертиров из простого народа, здесь укрывались нередко и люди аристократического происхождения, принимались с полным гостеприимством и даже всегда сохраняли свое высокое положение в этой кочевой орде. Так: Аблай-хан, туркестанский принц, бежавший в степь; в половине прошлого столетия два несчастных джунгарских принца Дебачи и Амурсана бежали из своего отечества вследствие политических событий, были гостеприимно приняты в степи и получили тотчас целое киргизское поколение [найманов] в управление.

К числу таких знаменитых рефюжье принадлежит Карасакал, возмутивший башкирский народ в 1740 г. и выдавший себя в степи за Шуну, брата тогдашнего джунгарского хонтайши Галдан-Черена. В степи он нашел убежище у Кабанбай-батыра из рода кара-керей и с помощью его получил в управление небольшой удел из поколения найманов и принял новое название Кара-хана. Это был один из загадочных и счастливых степных авантюристов. Поселившись в степи, он сделался опасен как для России, так и для Джунгарии: первая боялась, чтоб он снова не возмутил башкирского народа, вторая была напугана его самозванством: какой-то Шуна, погибший претендент на джунгарский престол, был так любим джунгарским народом, что последний готов был во имя его восстать против тогдашнего хана Галдан-Черена. Джунгарские калмыки часто осведомлялись у русских, не знают ли они, где Шуна? Выбежавший из Джунгарии [в] 1746 г. калмык Монго Усюмов показал русскому начальству, что калмыки желают иметь своим владельцем Шуну-батыра, который будто бы командует русским войском; а если русское войско придет в Джунгарию без Шуны, то калмыки без боя не отдадутся.

В 1748 г. у сержанта Комовщикова, бывшего в Джунгарии, один калмыцкий демичи Генден расспрашивал о бывшем брате Галдан-Черена Шуне-батыре, к которому будто бы желали идти в подданство нойоны — Дебачи и Эмаккули, из которых первый бежал из Джунгарии в Киргизскую степь.

Очевидно, что это была их мессия, и когда Карасакал, убежавший в степь, стал выдавать себя за Шуну, то Галдан-Черен стал сильно опасаться за свое спокойствие и даже подкупал одного значительного киргизского султана, Барака, убить этого самозванца. Впрочем, надо оговориться, что современники не могли определенно решить, действительно ли он самозванец или настоящий Шуна, и в преданиях настоящих жителей степи существует только один образ Шуны, а имя Карасакала утратилось. Предания эти очень замечательны. Шуну знают на всем пространстве степей, которые принадлежат России; воспоминания о нем сохранились в поэтическом рассказе алтайских калмыков и у киргизов, и у волжских калмыков; киргизы говорят только, что Сна-батыр натягивал очень тугой лук, который пробивал ... У волжских калмыков также есть предания о нем и, между прочим, о том, что он погиб в чернях, т. е. грязях устья Кумы. Самый большой рассказ о Шуне сохранился у алтайских калмыков. Мы заимствуем этот рассказ из «Томских Губ. Ведомостей».

По этому преданию, Шуна был калмыцкий богатырь и мудрец. Отец его Конгдайчь (т. е. джунгарский хан) имел еще сына Калдана. Шуна жил с наложницею Кара-Кыз, в которую влюбился брат его и женился на ней. Оскорбленный Шуна пригласил своих двенадцать друзей разгуляться по хребтам Алтая. Отъехав на одну версту от своего жилища, он рассказал им свое горе, натянул лук и пустил стрелу свою в юрту брата, стрела вонзилась в дверь; Калдан узнал по стреле ее хозяина и пожаловался отцу. Вечером Шуна возвратился с охоты; Конгдайчь призвал его к себе и велел, вырезавши ему лопатки и связавши сыромятными ремнями руки и ноги, бросить в подземелье, глубиной в 70 сажень. Это сделано было секретно, и никто не знал, куда девался любимец народа, только один старик, вхожий к хану, догадался об истине, сделал от своей юрты подкоп к темнице, и в продолжение семи лет питал узника. Сильный сосед и данник Конгдайча, черный калмык, узнавши, что не стало вещего богатыря Шуны, присылает к нему двух сорок, из которых одна была действительная, а другая — превращенная волшебством из вороны, с условием — если Конгдайчь отличит настоящую сороку от мнимой, то он, черный калмык, будет платить ему дань по-прежнему, если же не отличит, то перестанет. Конгдайчь запечалился. Но старик, принося Шуне пищу, рассказал ему о горе его отца; Шуна сказал: «Велика ли это мудрость отличить сороку от вороны! Ты посоветуй моему отцу поставить шест, а подле него навес и в ненастное время выпустить птиц; сорока полетит под навес, а ворона сядет на шест и закаркает». Таким образом птицы были разгаданы, и черный калмык остался данником Конгдайчу. Спустя два года после этого черный калмык опять присылает к Конгдайчу послов с таволожным кустом, чтобы отличить комель от вершины, опять Конгдайчь запечалился, и старик рассказал об этом Шуне; Шуна научил пустить куст на воду и тот конец, который пойдет вперед, будет вершина, а другой конец комель.

Черный калмык опять остался данником, но через год он уже не загадку задает, а присылает железный лук, чтобы натянуть его. Однако лук был такой тугой, что никто этого сделать [не мог], брались тридцать человек разом — и все безуспешно. Тогда Шуна научил своего старика заплакать перед ханом и сказать: «Своего батыра мы сами уничтожили, а теперь должны покориться даннику!» «Да не жив ли он? — спросил Конгдайчь. Надо посмотреть». Шуну вытащили из подземелья, он весь оброс мохом, плечи его зажили; но он отучился видеть солнечный свет, упал ниц и пролежал так целых полдня. Отец приказал вымыть его верблюжьим молоком и нарядить. Тогда Шуна спросил: «Для чего ты, родитель, меня, мертвеца, пошевелил?» Но отец вместо ответа подал ему огромную чару вина. Богатырь выпил ее одним духом; подали другую чару — и эту он выпил и закусил целым бараном. Тогда отец передал ему свое горе. «Неси, родитель, лук», — сказал Шуна.

Тридцать человек принесли лук. Он заложил тетиву одним мизинцем и лук погнулся. Тогда Шуна сказал отцу: «Ну, родимый батюшка, благословляй меня на путь: я тебе более не сын, ты мне не отец». С этими словами он оставил отечество. Далее рассказывается, что он был ханом Кокании, потом, посадив на кокандский престол одного из своих друзей, он отправился в Москву, к Алексею Михайловичу, который полюбил его, назвал краснощеким и подарил ему дворец. По другому преданию, также записанному миссионером Вербицким, это появление Шуны при дворе Алексея Михайловича объясняется бегством.

Конгдайчь имел двух жен; от одной он имел сына Шуну и дочь Шюжды, от другой пятерых сыновей. По смерти Конгдайча между детьми возгорелось несогласие, братья составили заговор против Шуны, но сестра его, узнав о нем, предупредила Шуну, и он бежал под покровительство Алексея Михайловича; сестра была убита заговорщиками за открытие их замысла.

Мы имеем документ прошлого столетия, в котором рассказывается почти тождественная история того же Шуны; именно русское правительство, опасавшееся намерений Карасакала, отправило в 1745 году в Киргизскую степь башкира Тюкана … Рассказ этого Тюкана свидетельствует, что приключения Шуны были тогда очень популярны и у киргизов. Вот, вкратце, рассказ Тюкана.

Карасакал, услыхавши, что Тюкан привез Барак-султану саблю и грамоту за его вступление в подданство России, пригласил Тюкана к себе для переговоров о том же. Тюкан прожил у него четыре дня. Карасакал, знатный старшина Казбек-бий, Кибайбай-батыр, после народного совета, уполномочили Тюкана передать Оренбургскому начальству свою просьбу о принятии их в подданство России, обещаясь оказать помощь в случае нападения джунгарского владельца Галдан-Черена. Тюкан говорит даже, что [они] «того ради утвердились, дабы им к тому во всякой готовности быть, и всем в улусах своих около их состоящим людям приказ отдали, дабы они ездили и всякую потребность свою исправляли на жеребятах и к дальнейшей нужде неспособных лошадях, а хороших и к войне надежных имели бы в бережении».

«Что касается до состояния оного Карасакала, то он, как и сперва, в Киргизской орде ... о себе употребляет, якобы он умершего зюнгарского владельца хонтайши сын, именем Шуна, и благословит ... и такой-де силы ныне уже не имеет». Чтобы он не убежал, хонтайша дал ему сорок слуг и приставил стражи тысячу человек; но Шуна вместе с этими сорока слугами отбился от стражи, бежал через каракалпакскую и киргизскую степи к волжским калмыкам, к родной своей сестре, отданной в замужество за Аю ку-хана, и поселился у ней. Хонтайша, проведав об убежище Шуны, писал к Аюке, чтоб он выслал беглеца; калмыки, желая угодить хонтайше, поймали Шуну и хотели уже выдать, но, сведав то, означенная его сестра удавила одного калмыка и как Аюке, так и прочим калмыкам сделала такой вид, якобы тот мертвый Шуна и умер, между тем сам Шуна с шестью калмыками и одним киргизом Кабаком бежал к кубанцам, а от них к туркам и принял ислам со странным заветом никогда более не говорить по-калмыцки. А из турков же нечаянным случаем попал он к таким людям, которые имеют у себя песьи головы, а ноги скотские и едят людей, однако же и оттуда он ушел убегом и вышел в Россию, и был в Санкт-Петербурге и Москве недолгое время; потом он пришел в Башкирию и жил двенадцать лет на ногайской и сибирской дорогах, в Ерматлинской и Каратабинской волостях, наконец, в 1740 году сделался виновником народного восстания.

В Башкирии «... он сказал о себе башкирцу Аладжай-Гулу, якобы он родом кубанец, имя ему Султан-Гирей, и с ним согласились башкирцев в бунт привести». Испытавши неудачу, он бежал в Киргизскую орду; здесь он объявил себя Шуной, братом Галдан-Черена, что подтверждали находившиеся при нем калмык и киргиз Кабак, сопровождавшие его во время всех его странствований между кубанцами, турками и башкирцами. Киргизы и старшины их поверили этому и предоставили ему в управление две тысячи годных к войне людей из поколения найман, не считая жен и детей.

«Он же, Карасакал, разглашает о себе, якобы может снег и дождь напустить, а когда оное случится, то сказывает, якобы он напустил; также больных от разных болезней вылечивает, чем понеже и другими своими ...довольно одаривают». По «происшедшей об нем славе», что он, Шуна, из Джунгарии выбежали к нему три года назад Бак-Кашка, а в прошлом году одноматерный брат Шуны, Баргай, который был еще в детстве по приказанию хонтайши ослеплен и сослан в ссылку. Баргай спрашивал у Тюкана, признает ли он Карасакала за Шуну, ... «размышляя по его карасакаловой природе, что он не только за Шуну, но и на калмыка не весьма схож, и состояние от калмыцкого весьма разнествует». Но Тюкан уклончиво отвечал ему, что он своего брата лучше знать должен; в самом же деле и Тюкан того мнения, что это не Шуна, и что он его «инакого» не может признать как башкирцем потому, что он по-калмыцки не говорит, «обхождения ни мало не знает», и речь его «самая башкирская, сибирской дороги». От роду ему, по-видимому, лет сорок.

Несмотря, однако ж, на эту очевидность самозванства, Галдан-Черен напугался этого авантюриста. Слухи, что Шуна жив и находится в степи, распространились до самой Джунгарии, что свидетельствуют и выбежавший Бак-Кашка и Баргай, а также и приведенные нами выше расспросы калмыков у русских о достоверности слухов, что Шуна возвращается с русским войском. При таком неспокойствии умов в Джунгарии Карасакал, легко становился опасным для Галдан-Черена, так что после стал искать смерти Карасакала и подговаривал к тому [Барак-султана]. Барак-султан и Карасакал были «между собою согласны», но потом рассорились.

Когда Барак-султан послал к Галдан-Черену в замену прежнего аманата своего сына Шигая, то Галдан-Черн обещал ему отпустить его сына Шигая, если он поймает мнимого Шуну, «... на что он, Барак, якобы и склонился, и, умыслив к поимке его, Карасакала, способ сговором за его Карасакала [сестру] его поймать». Барак действительно успел сговорить свою сестру за Карасакала, но последний, узнав его намерение, ездить к нему «стал опасен» и «за страхом» откочевал от Барака в отдаленную степь, в близость к поколению каракисек-аргын, именно к кочевьям Казбек-бия. Этот бий вместе с Кабанбаем, у которого он прежде в «охранении» жил и через которого больше он и в «усильство» и в славу вошел, обещались защищать его от нападения Барак-султана.

Нет сомнения, что Карасакал и Шуна — две личности различные, но тем еще загадочнее этот башкир, успевший своими смелыми замыслами привести в испуг Галдан-Черена. Предание волжских калмыков указывает на устье Кумы, как на место смерти Шуны; но в этом же архиве мы нашли известие, что Карасакал умер спокойно в степи; именно выбежавший из Киргизской степи [Каркаралинского округа]. Акбай Сундуков показал, что он был взят в плен из Грачевской станицы киргизами ведения Барина (Баргая), брата Карасакала, «башкирского возмутителя», умершего назад тому два месяца (из бумаги к Неплюеву, 31 июля 1749 года). И то и другое известия могут быть верны, если они относятся к различным личностям.

Источник: Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Том 4 – Алма-Ата, Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985, 2-е изд. доп. и переработанное, стр. 8-13